Реабилитационный центр
«Надежда»
Мадорского Владимира Викторовича

А. Шерток НЕПОЗНАННОЕ В ПСИХИКЕ ЧЕЛОВЕКА

 

Dr. L. Chertok

LE NON-SAYOIR DES PSY

L'hypnose   entre   la   psychanaiyse et la biologic

PAYOT, PARIS

106, BOULEVARD SAINT-GERMAIN

1979

А. Шерток НЕПОЗНАННОЕ В ПСИХИКЕ ЧЕЛОВЕКА

 

Перевод с французского

Вступительная статья и общая редакция

проф. Ф. В. Бассина

МОСКВА

«ПРОГРЕСС»

1982

Научный редактор Пчелкина Э. М.

Редакция литературы по философии и педагогике Право  на   издание  книги   на   русском   языке   принадлежит   автору © Перевод   на   русский   язык   и   вступительная   статья «Прогресс», 1982

Ш

0304000000

О СОВРЕМЕННОМ КРИЗИСЕ ПСИХОАНАЛИЗА

(Вступительная статья)

Предлагаемая советским читателям книга проф. Л. Шертока является заметным событием в современной научной литературе. Ее автор — руководитель Центра психосоматической медицины им. Дежерина, один из наиболее известных французских психотерапевтов. Ему принадлежит ряд работ по вопросам гипнологии, теории психоанализа, теории психосоматической меди­цины, переведенных на несколько языков, в том числе на русский (монография «Гипноз», М., Лсдгпз, 1972). На протяжении многих лет Л. Шерток стремится к поддержанию научных контактов с советскими учеными, неоднократно бывал в Советском Союзе, принимал активное участие в организации и работе научных конференций и симпозиумов (в частности, Междуна­родного симпозиума по проблеме бессознательного в Тбилиси в 1979 г.).

Настоящая его книга заслуживает внимания прежде всего потому, что она посвящена обсуждению глубокого кризиса, который затрагивает сегодня самые основы психоаналитического направления. В ней уделено также много внимания проблеме гипноза, рассматриваемой методически оригинально в экспериментальном и клини­ческом плане, с использованием огромного опыта, кото­рым располагает автор в этой области. Но представ­ленное в книге обсуждение острых вопросов современ­ной психотерапии, истории и логики их исследования настойчиво обращает мысль автора к теории психоана­лиза, к запутанной драме ее развития, к парадоксам и т пикам мысли, которыми завершается, по-видимому, в наши дни ее долгая эволюция.

Хорошо известно, что идея неосознаваемой психи­ческой деятельности, явившаяся для психоанализа от­правной, стала в последние годы звучать (будучи глу­боко переработанной с позиций теории диалектического материализма) и в советской научной литературе. Достаточно ясное понимание этого диалектико-материа-листического осмысления данной проблемы совершенно необходимо для методологически адекватного подхода к упомянутой выше сложной ситуации, создавшейся в психоанализе, для определения причин, ее породив­ших, и ее существа. Нам представляется поэтому целесообразным прежде, чем перейти к рассмотрению идей и гипотез Л. Шертока, изложенных в предлагае­мой книге, кратко остановиться на общей характерис­тике постановки проблемы бессознательного в совре­менной научной литературе.

Когда историки культуры примутся за решение пред­стоящей им нелегкой задачи — за подведение итогов развития психологической и философской мысли в на­шем уже близящемся к завершению XXв.,— их внимание будет, несомненно, привлечено к весьма своеобразному феномену, каким предстает в резуль­тате своей сложной и противоречивой эволюции психо­анализ.

Хорошо известно, что психоанализ родился в атмо­сфере бурных споров и в целом — в обстановке резко выраженного отрицательного отношения к нему со стороны многих наиболее авторитетных представителей науки — медицины, психологии, социологии — рубежа XIXи XXвв. Он продолжал, однако, развиваться, хотя это развитие совершалось под знаком непрекра­щавшихся острых разногласий между его признанными лидерами,— разногласий, многократно переходивших в расколы течений. Пестрота мнений, которая поныне наблюдается в его рамках, делает нелегким ответ даже на такой, казалось бы, простой вопрос: явля­ется ли психоанализ, несмотря на все перипетии и парадоксы его истории, более или менее единой теоре­тической конструкцией или же, рассматривая его сегодня, мы оказываемся, скорее, лишь перед поверх­ностно объединяемым конгломератом течений, лишен­ным подлинного, специфического для него концепту­ального ядра?

Ответ на этот вопрос тем более затруднителен, что, с одной стороны, теоретические позиции, которые характеризуют различные направления современного психоанализа, никогда не были ранее так трудно сов­местимыми, а с другой — что, несмотря на эту свою внутреннюю разнородность и даже расщепленность, психоанализ продолжает оставаться в рамках западном культуры течением качественно особым, противостоя­щим большинству других направлений, которые в той или иной степени символизируют или выражают эту культуру.

Сегодня можно уверенно сказать, что, завоевав с боями определенное место в буржуазной идеологии как течение, имевшее вначале психотерапевтическую, а затем преимущественно философскую и социологи­ческую ориентацию, психоанализ стал постепенно наталкиваться в рамках этой идеологии на довольно резкое сопротивление его дальнейшей экспансии. При всей «модности» некоторых его понятий и призывов, их популярности на страницах невзыскательной массо­вой печати, он остается тем не менее в условиях совре­менной культуры Запада скорее изолированной сферой мысли. Подлинного оплодотворения идеями психоана­лиза других концептуальных направлений, проникнове­ния этих идей в иные философские или психологи­ческие течения (за исключением разве что, и то лишь в очень поверхностной форме, сартровского экзистен­циализма, персонализма Э. Мунье или леви-строссов-ской антропологии) не произошло. И тем более, ко­нечно, не приходится говорить о каком бы то ни было влиянии идей психоанализа (если отвлечься от уже полузабытой ситуации 20-х гг.) на работы советских исследователей.

Такое своеобразное положение вещей, сохраняю­щееся на протяжении уже почти целого столетия, не может не заострить естественно возникающий вопрос: чем же обусловливается эта парадоксальная жизнеспо­собность системы, которая сама по себе, то есть при ретроспективном взгляде на ее собственные внутренние противоречия, обрисовывается как крайне неустойчи­вая? Что позволяет этой системе сохранять определен­ную степень исторически выраженной стабильности при отнюдь не сочувственном принятии ее миром других

идеи, при явном наличии в ней сильных критических тен­денций, направленных на переосмысление ее основных исходных положений?

Предваряя последующее изложение, мы сразу сфор­мулируем мысль, которую хотели бы, отвечая на эти вопросы,подчеркнуть. Своеобразие судьбы психоанали­за объясняется своеобразием спектра идей, которые он пытается утвердить, существованием в этом спектре как важных идей, имеющих серьезное значение для дальнейшего развития наших знаний, так и идей малой и даже негативной научной ценности, идей-эфемер, о которых перестают говорить и думать очень скоро после того, как они сформулированы. Если последние придают истории психоанализа облик динамичной мо­заики, неустанной смены программ и декораций, то первые выступают как основа неоспоримой сопротив­ляемости, которую это течение оказывало на протяже­нии десятилетий самым разнообразным попыткам его критики.

Каковы же эти «стабилизирующие» психоанализ идеи? Ответ требует глубокого анализа, потому что они не легко воспринимаемы: согласие с ними возможно лишь при отказе от трактовок, уже давно став­ших традиционными, то есть при условии нового взгляда на целый ряд психологических и клинических проблем.

Когда мы говорим, что в психоанализе существуют идеи, предполагающие отказ от традиционных тракто­вок, мы касаемся вопроса, который недавно был пред­метом оживленного обсуждения и Е западной и в со­ветской литературе и связан с теорией так называемых парадигм, предложенной Т. Куном и развитой У. Куай-ном, П. Файерабендом и др.

Идея «парадигмы», положенная Т. Куном в основу созданной им теории развития научных представлений ', заключается в том, что эти представления не возникают как результат обработки только конкретных данных опыта. Путь от этих данных к обобщенным научным выводам более сложен потому, что выбор исследовате-лем того, что подлежит измерению и наблюдению,

1 О теории «парадигмы» и се анализе см. в послесловии С. Р. Мн-ку.чинского и Л. А. Марковой в кн.: Кун Т. Структура научных революций. М., «Прогресс», 1977.

а также выбор самих используемых методов наблюде­ния и измерения определяется теорией, которой при­держивается исследователь. Подобные исходные теории Кун квалифицирует как «парадигмы», последователь­ная смена которых выявляет, по его мнению, основ­ные рубежи в историческом процессе развития знаний.

В каком смысле особенности судьбы психоанализа становятся более понятными, если они рассматриваются сквозь призму куновскои «парадигмическои» схемы раз­вития научных представлений?

Почти уже вековая история психоанализа убеди­тельно говорит в пользу того, что, сколь бы ярко ни проявлялась изменчивость направлений психоаналити­ческой мысли, все эти направления, начиная от соз­данных первыми «отступниками» А. Адлером и К. Юн-гом и кончая наиболее известными современными тео­ретиками психоанализа Дж. Клайном и Ж. Лаканом, основываются так или иначе на одной и той же общей для них парадигме: на идее существования «бессозна­тельного», понимаемого как категория принципиально психологическая. Именно эта идея — отражающая те­перь уже бесспорный психологический факт — при­дала психоаналитическому направлению сопротив­ляемость, позволившую ему уцелеть, несмотря на множество неблагоприятных воздействий, с кото­рыми оно на протяжении своей долгой истории стал­кивалось.

Почему мы определяем опору на идею бессознатель­ного как опору именно на парадигму, по крайней мере как на парадигму в том несколько условном понимании этого термина, которое обосновывает Кун? Прежде всего из-за глобальности того сдвига в понимании проблем психологии — да и не только этой дисцип­лины,— который возникает при принятии этой идеи. Если утверждается, что неосознаваемая психическая деятельность обнаруживается в том или ином виде в структуре любой формы человеческого реагирования, в структуре любого поведенческого феномена, то ста­новится очевидной невозможность понять в отвлечении от этой идеи ни одно, по существу, из проявлений целенаправленной активности человека. Остановимся на этом подробнее.

Нам уже приходилось писать1, что если речь идет, например, об активности восприятия, то принятие парадигмы бессознательного подсказывает, что осозна­ются субъектом только некоторые из воздействующих на него стимулов, прошедшие через контролирующий так называемый «фильтр значимости», отражается же на поведении и многое из того, что было воспринято неосознаваемым образом.

Роль бессознательного в мыслительной деятельности исследовалась на стохастических моделях обучаемости, в некоторых случаях с применением математического аппарата теории игр, на основе анализа фаз твор­ческого процесса и многими другими способами. В итоге было установлено, что при решении сложных задач результат интеллектуальной работы становится осозна­ваемым только тогда, когда уже формируется конечный, завершающий этап развития мысли.

Экспериментальный анализ формирования эмоций показал, что субъект, полностью осознавая испытывае­мые им аффективно окрашенные переживания, может совершенно не осознавать закономерностей, которым объективно подчинена динамика этих переживаний. Ускользающими от осознания оказываются при этом не изменения самих переживаний, а порядок, прину­дительность этих изменений, как бы заранее запрограм­мированная последовательность и направленность этих сдвигов. Не осознается, например, существующая у человека потребность в срочном снижении, после полу­ченной психической травмы, «значимости» психотрав-мировавшего фактора,— снижении, являющемся одной из форм психологической защиты, недостаточность которой может грозить самыми тяжелыми клиническими последствиями. Не осознается неизбежность укрепления эмпатии при выражении последней в активной целе­направленной деятельности — не осознается, хотя вы­ражение этой зависимости в душевной жизни человека имеет жесткую, маловарьирующую форму. Не осозна­ется, хотя властно подчиняет себе поведение, потреб­ность в символическом выражении напряженного чувст-

1 Б а с с и н Ф. В., П р а н г и ш в и л и А. С., Ш е р о з и я А. Е. О современном понимании проблемы неосознавасмости некоторых форм психической деятельности человека.— «Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова», 1981, № 3, с. 458.

10

ва с помощью специфических — предметных, «ритуаль­ных» — действий. Не осознается реальность существо­вания определенных, как бы «надличностных» форм неосознаваемой мотивации, давшая в свое время повод К. Юнгу для создания его концепции «архе-гипов» и т. д.

В отношении регуляции поведения была выявлена (Д. Н. Узнадзе) детерминация действий и деятельности как осознаваемыми, так и неосознаваемыми психоло­гическими установками, причем было показано, что влияние неосознаваемых установок может быть прослежено не только на элементарных, но и на наибо­лее высоких уровнях деятельности, связанных с особен­ностями личности, нравственными потребностями, тре­бованиями эстетики и т. п.

В исследованиях речи было обосновано одно из фун­даментальных положений современной психолингвисти­ки, дальновидно сформулированное Л. С. Выготским еще в 30-х гг.: невозможность понять формирование семантического строя речи, оперирующей осознаваемы­ми «значениями» слов, если не учитывается предваряю­щая это формирование динамика еще «неоречевленных» и потому неосознаваемых «смыслов»; в дальнейшем это положение в значительной степени повлияло, как известно, на всю концепцию расстройств и восстановле­ния речи при афазиях.

При исследовании психосоматических нарушений были показаны глубокие влияния, оказываемые на те­чение функциональных и органических заболеваний не только ясно осознаваемыми аффектами, но также неосознаваемыми формами эмоционального напряже­ния (идея, корни которой можно проследить в работах выдающихся русских клиницистов еще XIXв.) и т. д. и т. п. '.

Мы задержались на всех этих данных не только потому, что они показывают, как широко входят сегодня представления об активности бессознательного в разра­ботку самых разных психологических проблем и на-

Библиографические данные в отношении экспериментальных и теоретических работ, послуживших основой приведенных выше обобщении, представлены в 3-томной монографии «Бессознательное. Природа, функции, методы исследования». Тбилиси, «Мецниереба», 1978.

Н

правлении. Напоминая о них в рамках настоящего предисловия к книге Л. Шертока, мы сделали это, желая с самого начала обрисовать то общее понимание проблемы бессознательного, тот стиль разработки этой парадигмы, который выступает как характерный для советской научной литературы и который, как мы это увидим далее, довольно резко отличается от соответст­вующих трактовок, звучащих в работах современных западных исследователей. Приведенные выше примеры позволяют также лучше определить, что же это такое, «неосознаваемая психическая деятельность», в чем заключаются специфические особенности этого столь же важного, сколь и своеобразного понятия.

Мы видим, что активность бессознательного позво­ляет осуществлять высшие психологические формы приспособления человека к окружающему: решать задачи, воспринимать явления в их причинной взаимо­связи, преследовать цели, разграничивать существен­ное и несущественное, вносить в деятельность опреде­ленные замысел и направленность или, выражаясь бо­лее обобщенно, придавать всей системе отношений чело­века к миру неэнтропический, семантически-ориентиро­ванный, смысловой характер, хотя вся эта сложнейшая смысловая активность может ее субъектом и не осозна­ваться. Поэтому, и только поэтому, понятие бессозна­тельного, неосознаваемой психической деятельности остается для нас категорией психологической, не сво­димой к уровню физиологических категорий. На это обстоятельство приходится указывать специально, потому что подлинного единомыслия по поводу этого отношения идеи бессознательного к систе­мам психологических и физиологических катего­рий ни в нашей, ни в западной литературе не су­ществует '.

При этом следует, конечно, отчетливо понимать, что «неосознаваемость» и «непереживаемость» — это разные категории. Неосознаваемое может быть одно-

1 Хрестоматийно, что ни один акт неосознаваемой психической деятельности немыслим без реализации его, как и деятельности вполне осознаваемой, физиологическими процессами и механизмами. Но это обстоятельство не превращает идею бессознательного в кате­горию физиологическую, точно так же как оно не превращает в та­кую категорию и идею сознания.

!2

временно и непереживаемым. Такое наблюдается, например, при неосознаваемой переработке информа­ции, в условиях так называемого полного вытеснения и в некоторых других случаях. Но когда маленький ребенок не осознает своих переживаний, то есть не может сделать их предметом своей мысли, то в том, что он является субъектом переживаний, порой весьма интенсивных, вряд ли кто-либо будет сомневаться. Не осознавать свои переживания может в определенных случаях и взрослый. На это в точных выражениях указал еще С. Л. Рубинштейн: «Чувство может су­ществовать и не будучи осознанным... Бессознатель­ное... чувство — это... не чувство, не переживаемое или не испытываемое человеком, а чувство, не соотнесенное или неадекватно соотнесенное с объективным миром... пока человек не соотнес свой поступок с его объектив­ными результатами, он не знает, что собственно он совершил. Точно так же неосознанное или бессозна­тельное влечение — это влечение, предмет которого не осознан... Осознать свое чувство значит не просто испытать связанное с ним волнение, а именно соотнести его с причиной и объектом, его вызывающим» '.

Принятие парадигмы бессознательного обусловило, таким образом, ряд весьма сложных сдвигов в понима­нии психологических проблем. В Советском Союзе тип этих сдвигов подсказывался в значительной степени всей методологией нашего подхода к проблеме созна­ния в ее широком понимании. По-иному обстояло дело за рубежом.

Принятие парадигмы бессознательного, которое наметилось там еще во второй половине XIXв. и приняло необратимый характер после классических ра­бот 3. Фрейда, повлекло появление в западной лите­ратуре множества самых различных, противоречивых, совершенно несовместимых подчас попыток ее теорети­ческой интерпретации. Адекватно понять, однако, су­щество, задачи и роль психоанализа как культурно-философского, медико- и социально-психологического феномена, отвлекаясь от этой его сложной и запутанной истории, безусловно, нельзя. И неоспоримая ценность

'  Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М., АН СССР, 1959, с.  159—160.

13

предлагаемой сейчас советским читателям монографии Л. Щертока заключается прежде всего в том, что она во многом помогает решению этой нелегкой задачи.

Из сказанного выше должно быть достаточно ясно, насколько трудным является создание хотя бы самого краткого очерка истории основных идей психоанализа. Л. Шерток и не пытается это осуществить. Его задача одновременно и уже, и шире. Он как бы предлагает читателю взглянуть вместе с ним на последний этап, на конечный результат развития психоаналитической мысли и этот результат оценить. И надо сразу сказать, что предлагаемые им оценки представляют для тех, кто критически относится к психоанализу, очень большой интерес. Общее отношение Л. Шертока к вопросу о возможностях рационального понимания и продуктив­ной дальнейшей разработки теории психоанализа несет на себе отпечаток глубокого пессимизма, выявляя мно­жество трудностей, на которые натолкнулись настой­чивые попытки развить это направление, придав ему логически законченный концептуальный характер. Этот пессимизм отражен уже в самом названии обсуждаемой книги. И он же — этот невеселый итог размышлений, формулируемый исследователем, имеющим заслужен­ную репутацию одного из наиболее компетентных исто­риков западноевропейской психотерапии,— заставляет вспомнить некоторые скептические соображения, выска­зывавшиеся советскими исследователями по поводу определенных аспектов теории психоанализа уже в то далекое от нас время, когда эта теория только начинала завоевывать свое шумное признание.

Когда приступают к описанию такого сложного переплетения идей, каким оказывается сегодня пси­хоаналитическое направление, очень важным является вычленение с самого начала «ведущего конфликта», того главного противоречия, вокруг которого разгора­ются споры и отношение к которому позволяет класси­фицировать высказываемые мнения, внося в их разно­голосицу какие-то более устойчивые очертания. Л. Шерток пытается это сделать, намечая в развитии психотерапевтических представлений три больших этапа: первый, на котором теория психотерапевтическо­го воздействия, находясь под влиянием идей Месмера, имела «физикалистский» характер; второй, на протяже-

Н

нии которого главное внимание привлекалось к феноме­нологии, механизмам и закономерностям гипноза; и третий, способствовавший выдвижению на передний план столь же важной, сколь очень еще, к сожалению, мало раскрытой идеи специфических межличностных эмоциональных связей,— отношений, устанавливаю­щихся в условиях психотерапевтического контакта меж­ду больным и врачом. В применении к современному психоанализу эта трехчленная схема редуцируется, превращаясь в двучленную, поскольку «физикалист-ские» идеи сохраняют для психотерапии сегодня только исторический интерес.

Следует признать, что, рассматривая сквозь призму этой двучленной схемы ситуацию, сложившуюся в по­следние годы в теории психоанализа, Л. Шерток умело вводит своих читателей inmediaeres. В рамках этой двучленной схемы оказываются альтернативно проти­вопоставленными друг другу, с одной стороны, исход­ный, десятилетиями вырабатывавшийся концептуаль­ный аппарат фрейдизма (идеи вытеснения, символи­ческой переработки вытесненного, «интерпретаций» психоаналитиком продуктов этой переработки, осозна­ния больным вытесненного благодаря дешифровке ана­литиком маскирующих наслоений, отражающих защит­ную активность бессознательного, и т. д.), а с другой — упомянутая выше идея эмоционально-аффективных от­ношений (в системе «больной — врач»), всегда бывшая для психоанализа подлинным enfantterrible: она неотступно сопровождала развитие психоанализа с пер­вых же его шагов, никогда, однако, не включаясь органически в систему других его категорий, а, напро­тив, только подчеркивая этой своей логической изоли­рованностью от остальных концептуальных элементов психоаналитической системы какую-то их скрытую, лишь очень постепенно выявлявшуюся неполноцен­ность.

То, что Л. Шерток, показывая это особое положение проблемы «эмоционального отношения», так называе­мого «трансфера», подчеркивает значение этого факто­ра как элемента главной альтернативы, вокруг которой разгораются споры в современной психоаналитической литературе, является, несомненно, сильной стороной обосновываемого им теоретического подхода. Это

15

необходимо отметить, хотя, как мы увидим далее, согласиться с интерпретацией природы этого фактора, которую он предлагает, можно далеко не во всем.

Как же происходило, по Л. Шертоку, развитие в рамках теории психоанализа намечаемой им дву­членной альтернативной схемы (взаимоотношений клас­сического концептуального аппарата психоанализа и идеи трансфера)? Здесь отчетливо начинают звучать его пессимистические оценки как возможностей, созда­ваемых классическим концептуальным аппаратом пси­хоанализа, так и перспектив дальнейшего рационально­го развития теории психоанализа. Напоминая, напри­мер, об известном тезисе психоанализа, согласно кото­рому то, что спровоцировано психологическими факто­рами, ими же может быть устранено, Л. Шерток заме­чает, что здесь,«к сожалению, результаты не оправдали ожиданий. В психоанализе существует значительное расхождение, настоящая пропасть между теорией и практикой. Мы можем прекрасно понимать причину возникновения симптома, но это знание не дает нам средств для его устранения. Как это ни парадоксально, чем отчетливее выступают психологические звенья бо­лезни... тем труднее на них воздействовать» (с. 141).

С другой стороны — и эта линия проходит в моногра­фии красной нитью,— подчеркивается, что если в ре­зультате психоаналитических процедур терапевтичес­кий эффект все-таки возникает, то в его основе оказы­ваются не столько сдвиги, вызываемые использованием традиционных методических приемов психоанализа, сколько создание в рамках системы «врач — больной» специфического эмоционального отношения. Возвраща­ясь в этой связи к идеям Фрейда, Л. Шерток напоми­нает:

«Эта проблема встала перед Фрейдом, как только он начал практиковать катартический метод... он обна­ружил, что восстановление забытых воспоминаний (осознание вытесненного.— Ф. 5.) оказывает лечебное действие только в том случае, если оно сопровож­дается эмоциональным отреагированием. Впоследст­вии, после разработки метода свободных ассоциа­ций, упор был сделан на роль интерпретации: осоз­нание пациентом значения его симптома должно было повлечь за собой исчезновение последнего. Фрейд, одна-

!6

ко, скоро заметил, что эффективность интерпретации зависит от того, как переживается больным в аффек­тивном плане его отношение к аналитики» (курсив мой.— Ф. Б.). А далее Л. Шерток с грустью — и не без основания — замечает, что, при всей важности идеи эмоционального отношения, этот термин — «отноше­ние», «трансфер» — «остается одним из самых тем­ных в теории психоанализа. И в лечении, и вообще в психической жизни все, что касается проблемы аф­фекта, нам еще очень плохо известно» (с. 163).

Для тех, кто мало знаком с последними этапами истории психоанализа, это оттеснение его ортодоксаль­ных методов и представлений фактором аффективного отношения явится, вероятно, неожиданным. Однако дело обстоит действительно так. Здесь Л. Шерток как историограф объективен и точен. Чтобы ярче оттенить этот глубокий кризис психоанализа, связанный с отка­зом его адептов от представлений, которые ими так долго и горячо защищались, мы приведем прозвучавшее недавно высказывание другого видного современного теоретика психоанализа, С. Видермана: «Среди самих психоаналитиков... все больше проявляются признаки разлада, оговорки, оспариваемые положения, а в по­следнее десятилетие все более внятно звучат голоса, указывающие на прогрессирующую растерянность... Но в конце концов на фундаментальный вопрос нужно будет отвечать без уверток. Являются ли клинические симптомы эффектом вытеснения? — Вполне вероятно. Становится ли устранение вытеснения невозможным или затрудненным вследствие контрсилы, называемой сопротивлением? — Уверенный ответ здесь невозможен. Являются ли устранение вытеснения путем интерпре­тации (симптомов) и ликвидация (на этой основе) клинических нарушений твердо установленными дости­жениями психоанализа? — Строго говоря, ответ дол­жен быть отрицательным» '.

Этот сымпровизированный Видерманом диалог от­четливо свидетельствует о глубокой переоценке ценнос­тей, происходящей сегодня в теории психоанализа. А что приходит на смену отвергаемым ценностям?

1 Viederman  S. Confrontation, №3, 1980, p. 24—25. (Курсив наш.— Ф. Б.)

17

Здесь Л. Шерток привлекает для ответа одного из наиболее суровых французских критиков ортодоксаль­ного психоанализа, Ф. Рустана, имя которого получило известность и за пределами его страны, автора книги «Мрачная судьба», в которой ставится в решительной форме вопрос о «конце психоанализа» '. Однако та форма эмоционального контакта, которую Рустан рассматривает как единственно обусловливающую по­зитивный лечебный эффект, характеризуется им в весь­ма своеобразных, нелегко понимаемых выражениях: «...То, что устанавливается в ходе психоаналитического лечения и произвольно или непроизвольно усили­вается словом или молчанием психоаналитика,— это непосредственное отношение архаического, инфантиль­ного, эротического типа, направленное на отрицание всякой обособленности (аналитика от больного.— Ф. Б.)... Это непосредственный трансфер, принцип которого состоит в том, чтобы никогда не отделяться друг от друга, оставаясь всегда соединенными друг с другом, образуя единое существо, или, вернее, нахо­дясь друг в друге» (с. 182). Вряд ли можно думать, что замена традиционных психоаналитических катего­рий подобными метафорическими, иррациональными, по существу, интерпретациями явится подлинным шагом вперед в раскрытии механизмов психотерапевтического процесса...

Проблема гипноза, которой посвящает так много внимания автор обсуждаемой монографии, является для него центральной. Он уделяет ей и по объему весьма значительное место в книге, причем рассматри­вается эта проблема интересно и оригинально как в экспериментальном, так и в теоретическом плане. Для понимания теоретической позиции Л. Шертока важно учитывать, что, переходя к рассмотрению фак­торов, обусловливающих положительные психотерапев­тические эффекты, он формулирует положения, относя­щиеся, по его мнению, в концептуальном плане одно­временно как к теории гипноза, так и к теории психоана­лиза и обобщаемые им в форме гипотезы о так называе­мом «первичном отношении» («larelationprimaire»).

 

'  Roustang  F. Un destin si funeste, Paris, 1976. 18

Главная его идея заключается в данном случае в том, что «в основе наших обменов с окружающей средой лежит врожденная автоматическая функция установления отношений, выражающаяся путем при­ведения в действие некоторого «кванта аффекта»... Мы обозначаем этим только тот факт, что активация... способности к установлению отношений вызывает ряд процессов, биологических по своей природе, о которых нам ничего не известно, кроме того, что они играют фундаментальную роль в равновесии организма» (с. 168). К этой фило- и онтогенетически примитивной, архаической функции «первичного отношения» Л. Шер-ток и обращается, когда пытается пролить свет на при­чины врачебной эффективности как гипноза, так и пси­хоанализа. Именно в регрессии к этой архаической функции он видит то главное, что объясняет эффек­тивность и гипнотического, и психоаналитического методов. Надо, однако, думать, что он не строит особых иллюзий по поводу неуязвимости своих построений: он напоминает, что о так называемой «первичной либидинозной связи» еще Фрейд говорил как об «ус­кользающей от нашего понимания».

Л. Шерток считает, что между психоаналитической процедурой и процессом гипнотизации существует глубокая связь. К этой мысли он возвращается много­кратно. «...Сама психоаналитическая ситуация не лише­на гипногенных элементов: сосредоточенность, молча­ние, положение лежа, тишина создают условия для на­чала сенсорной депривации. Молчание также может действовать двояким образом: с одной стороны, оно благоприятствует фантазматической активности; с дру­гой — может вызывать модификации в состоянии созна­ния, которые позволяют объекту психоаналитической процедуры переходить с одного уровня регрессии на другой, пока он не достигнет форм коммуникации, специфических для гипноза» (с. 189). «Такие психоана­литики, как Кьюби, Марголин, Гилл и Бренман, активно интересуются гипнозом» (с. 190). «В «декоративно-сце­нической» стороне психоаналитического сеанса всегда присутствует элемент гипноза, гипноз всегда лежит в основе сеанса психоанализа, и сама теория пси­хоанализа никогда не появилась бы на свет, если бы Фрейд не занимался гипнозом» (с. 199) и т. д.

19

Отметим, что Л. Шерток неустанно подчеркивает роль, которая отводится современными «ревизиониста­ми» психоанализа проблеме эмоциональных отношений, складывающихся между врачом и больным. По поводу такого подхода следует сказать, во-первых, что при этом обращается внимание на действительно первостепенно важный терапевтический фактор; во-вторых, что этот подход отличается ярко выраженным гуманизмом, проявляющимся в стремлении рассматривать терапев­тический процесс как связанный с воздействием на личность больного, а не на отдельные функции его психики; в-третьих, что, затрагивая проблему этих эмо­циональных отношений, мы вступаем в область, еще очень мало теоретически разработанную, где уверенно логически доказывать что-либо так же трудно, как уверенно логически опровергать. Вместе с тем общий характер объяснений, предлагаемых Л. Шертоком, дает повод лишний раз задуматься над несходством путей, которыми развивалась психотерапия за рубежом и в Советском Союзе.

Мы можем теперь уточнить, в чем заключаются различия между подходами к парадигме бессознатель­ного, наметившимися в западной литературе и в нашей. Эти различия выступают достаточно отчетливо и во многом объясняются общими традициями, определяв-шими на протяжении десятилетий развитие советской психологии и психотерапии, с одной стороны, и эволю­цию психоаналитических воззрений — с другой.

Для психоаналитических исканий прочно сложив­шейся традицией является выводить детерминацию на­стоящего из регрессии к далеким фазам онто- и даже филогенеза, широко связывать различные проявления душевной жизни в условиях нормы и особенно пато­логии с более или менее произвольными представле­ниями об «архаических» фазах созревания психики. Критика, которой подвергались в свое время, в рамках самой же психоаналитической школы, работы Ференчи, Мелани Клайн и др., подчеркнула, однако, что обобще­ния, создаваемые на этом пути, остаются в лучшем случае лишь более или менее эффектными мета­форами, путь от которых до подлинного раскрытия механизмов исследуемого явления или процесса еще

20

очень долог. И создается впечатление, что, когда Л. Шерток определяет как основной принцип своего credoидею регресса к «первичному», «симбиотическо-му», «архаическому», «слитному» отношению, он, ука­зывая на неоспоримо реальный факт измененное™ психологических связей субъекта, который подвергается психоаналитическому или гипнотическому воздействию, с миром, раскрывает этот факт, оставаясь также, скорее, во власти только метафор. Но возможны ли здесь вообще какие-то другие пути? Сформулируем некоторые соображения по этому поводу.

Основной формой эмоционально окрашенных отно­шений, складывающихся между врачом и больным при психотерапии, является прежде всего отношение межличностного общения. Поэтому анализ этого отно­шения достигает какой-то степени глубины, только если он основывается на определенной концепции при­роды межличностного общения, на определенной теории функциональной структуры этого процесса, на опреде­ленном представлении о его явных и скрытых психоло­гических компонентах.

Мысль о том, что сущность общения исчерпывается его формально-информационным, содержательно-логи­ческим аспектом, является сегодня уже давно пройден­ным этапом. Мы хорошо знаем теперь, что в функцио­нальную структуру процесса общения входят и многие другие факторы, и в частности фактор внушения, который вплетается в эту структуру иногда настолько скрытым образом, что ни один из участвующих в процессе общения может этого даже не подозревать. А поскольку это обстоятельство относится и к психо­терапевтическому процессу, мы ни при каких условиях не можем, конечно, исключить зависимость лечебных результатов последнего (тем более если лечение силь­но — на годы — растягивается во времени, как это сплошь и рядом имеет место при психоанализе) от механизма суггестии. В этой связи позиция Л. Шертока, указывающего на близость методик психоанализа и гипноза, несомненно, обоснованна. Мы подчеркиваем это обстоятельство потому, что оно важно и в плане истории нашей критики-психоанализа. Мысль о том, что наблюдаемые в определенных случаях благоприят­ные эффекты психоаналитического лечения могут

объясняться воздействием гипнотическим, вмешиваю­щимся в систему отношений между больным и врачом совершенно независимо от намерений последнего, зву-чала в высказываниях советских критиков психоанали-за еще в 20—30-х гг. очень отчетливо.

То, что общение с помощью речи выполняет функцию передачи не только формализованной информации, но и эмоциональных оттенков, является уже трюизмом Но лишь сравнительно недавно (симпозиумы АН СССР по проблеме механизмов речи, проходившие в 1974 и 1978 гг. в Ленинграде, работы Л. А. Чистович, В. А. Кожевникова, Г. С. Рамишвили и др.) удалось лучше понять, что эмоциональный аспект речи имеет свой специфический дискретный «алфавит», что его ак­тивность опирается на определенные (преимущественно правополушарные) мозговые системы и что по мощи своего воздействия на поведение и психику, а также по своему «филогенетическому возрасту» он не только не уступает аспекту содержательно-смысловому, но в некоторых случаях его даже значительно превосходит. Этот «язык» врожденно воспринимаем не только всеми людьми Земли (независимо от их возраста и уровня культуры, о чем немало ярких страниц было написано Леви-Брюлем, Миклухо-Маклаем и другими), но даже высшими животными (собаки и обезьяны, как это была показано во многих экспериментах, реагируют даже на предельно тонкие и сложные нюансировки этого «язы- ; ка»). В еще большей степени значимость и универсаль- ' ность эмоционального аспекта общения выступает в том случае, если общение имеет невербальный характер.

Физиологические реакции детей и животных на поло-жительные («добрые», «ласковые») и отрицательные («пугающие», «угрожающие») эмоциональные оттенки человеческого голоса могут иметь, как это было пока-зано в ряде работ последнего времени, отчетливо выра-женный характер. О вредных последствиях для нор-мального развития ребенка длительного отсутствия по-ложительных сигналов этого типа было написано пос-ле классических работ Г. Карлоу очень много.

Эта органическая включенность эмоционального, аффективно-чувственного аспекта в процесс общения заостряет вопрос о существующей у человека неодо-лимой потребности находиться с окружающим миром

22

не только в связи смысловой, но и в определенных эмоциональных, «чувственно-симбиотических» отноше­ниях. На ранних фазах онтогенеза подобные чувствен­ные связи составляют основу общения с окружающим, в то время как у взрослого наряду с ней существует и ра­ционально-логический аспект общения. Последний мо­жет у взрослого даже преобладать, но предпосылки и, главное, стремление к активному непосредственно-чувственному взаимодействию с окружающим, и преж­де всего с окружающим миром людей, потребность во включенности в этот мир, у взрослого также, конечно, сохраняется. Вспомним хотя бы трагедию Раскольнико-ва из романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», возникшую именно из-за разрыва его чувст­венных связей с другими людьми, из-за его «отчуж­денности» от других людей,— и таких примеров и клас­сическая литература, и жизнь дают бесконечно много.

Учитывая, какое большое значение имеет для душев­ного здоровья человека его нормальная включенность в систему эмоциональных контактов с другими людьми, легко понять огромную терапевтическую ценность по­добных контактов. Э.мпатия, сочувствие, сопереживание являются.факторами, которые более всего способствуют эмоциональной интеграции человека с миром, восста­новлению его нарушенных чувственных связей с окру­жающим. Поэтому там, где речь идет о лечении не-фармакологическом и нехирургическом, там, где в цент­ре клинической картины синдромы преимущественно функциональные (истерические, фобические и др.), можно почти всегда видеть, как эти нарушения реду­цируются, тускнеют по мере углубления эмоционального контакта, создающегося между врачом и больным и устраняющего ту «внутреннюю напряженность», ту атмосферу одиночества, покинутости, которая почти всегда скрыто питает подобные симптомы.

Означает ли все это приближение в какой-то мере к трактовкам психоаналитиков, подчеркивающих роль эмоциональных отношений в психоаналитической ситуа­ции как главного фактора терапевтического процесса? Да, безусловно, но в еще большей степени это означает возвращение к гораздо более ранним настойчивым при­зывам целого ряда выдающихся русских гуманистов, терапевтов и философов, которые еще в конце XIX—

23

начале XXв. указывали — вслед за М. Я. Мудровым

и Г. А. Захарьиным, с одной стороны, Л. Н. Толстым и

;: А. П. Чеховым — с другой, на роль «стремления к благу

' больного», на  «бережение больного»,  на  «любовь»  к

больному, на необходимость «жалеть» больного как на

'! «главную силу», на которую должен опираться врач.

. Поддержка такого понимания требует со стороны

Р, психоаналитиков   большого мужества, потому что оно

•; бросает вызов неоправданным претензиям психоанали-

•:: тического профессионализма. Ведь за этим пониманием с. ' довольно отчетливо обрисовывается мысль, что весь jпочти вековой путь психоанализа может завершиться | идеей, звучавшей-»еоднократно и вне какой бы то ни бы-| ло связи с психоанализом,— идеей о том, что главная ,|. сила психотерапевта в... человечном отношении к боль-

!| ному, в его желании исцелять, в «сердечности'» связей, '"                которые возникают между ним и больным. При наличии этой аффективной тональности осуществится и лечеб-:i;                 ный эффект (что самое обескураживающее для профес-;5 .              сионалоз) — относительно независимо от того, какая |:1!                методика, какая техника будет применена терапевтом |1|                 А не будет этой тональности, не произойдет и нсцелс-к-    '            имя, сколь бы глубоким ни было теоретическое осмыс-iji;                ление врачом сложных законов психической жизни че-||:                ловека,   ибо  одного только  понимания  при   попытках !                 психологического воздействия (на человека!), по-види-';];                мому, принципиально недостаточно.

•'!. В   заключение   хотелось   бы   отметить   следующее. '.'••                       Мы пытались оттенить различия между объяснения­ми   психотерапевтических  эффектов,   которые  даются

•• советскими и западными исследователями. Естественно, возникает вопрос: нет ли среди различных направле-

\ ний психоанализа более близких к нашим представле-

г ниям. Отвечая, нельзя не указать на концептуальный подход, который связывает психотерапевтические

,: .сдвиги прежде всего с особенностями процессов обще-: ния, происходящих в малых социальных группах. Это —

:1 «динамическая» психиатрическая концепция, разраба-

;: тываемая Г. Аммоном и его школой '.

Г. Аммон — один из ведущих западногерманских психиатров, автор монографий «HandbuchderDynamischcnPsychiatric», 1979, Miinchen; «RsychoanalyseundPsychosomatique», 1974, Mun-chcn; и др.

24

Подчеркивание важности социальных факторов формирования сознания; решительное отклонение быту­ющих поныне в западногерманской психиатрии пред­ставлений о генетической предопределенности -агрес­сивности человека; акцент на особой зависимости черт личности от рано возникающих эмоциональных свя­зей между ребенком и микрогруппой, в состав которой он входит; и, соответственно,— стремление не столько расшифровывать в условиях психотерапии символику синдромов, сколько добиваться на основе контакта с больным его эмоциональной интеграции со всем окру­жающим его реальным миром,— вот основные черты, характерные для направления, созданного Г. Аммоном. Они, несомненно, не тривиальны для современного пси­хоанализа и во многом перекликаются с идеями, за­щищаемыми советскими учеными.

И вторая мысль.

Хорошо известно, какой разрушительной силой об­ладает слово, несущее тягостную, трагическую инфор­мацию, и мы представляем себе патофизиологические и биохимические механизмы таких воздействий. Но зна­ем ли мы, как, подчиняясь каким закономерностям стимулируют психологическую и физиологическую защиту слова противоположного регистра, слова, гово­рящие об эмпатии, слова, преодолевающие чувство оди­ночества, углубляющие связь человека с миром? Ут­верждать это было бы иллюзией.

К этому надо добавить, что более широкое исполь­зование в клинической практике идей «сочувствия», «добра», «любви» — это отнюдь не отказ от научного подхода к проблеме этих нравственных и философских категорий. Напротив, это подъем их проблематики на новый, более высокий теоретический уровень. Это — придание подобным категориям необычного для них клинического и психофизиологического смысла. Но здесь мы касаемся вопросов, рассмотрение которых уже явно выходит за рамки задач настоящей вступи­тельной статьи...

Ограничимся поэтому пожеланием, чтобы предла­гаемая советским читателям монография — книга ум­ная, говорящая о духовной смелости ее автора и очень на данном этапе нужная,— встретила у них добрый прием.

Проф. Ф. В. Бассин

Дорогие советские читатели!   , и :.   ; ,. '.'.,-..

Мне доставляет большое удовольствие мысль о том, "что настоящая книга благодаря ее переводу на русский язык станет вам широко доступной.

То, о чем в ней говорится,— взгляд на вопросы психоанализа и проблему отношений, устанавливаю­щихся между психотерапевтом и его пациентом в связи с использованием гипноза (тема, являющаяся для со­временной психологии и медицины одной из наиболее 'трудных),— привлекало внимание и советских, и фран­цузских ученых на протяжении десятилетий. Пути этих исследователей были далеко не во всем сходными, 'поскольку они определялись — что было неизбежно — своеобразием истории и традиций советской и фран­цузской культуры. Но иногда они сближались и пере­секались, и тогда разгорались горячие споры, оказы­вавшие огромное влияние на дальнейшее развитие научных представлений. Вспомним хотя бы всем извест­ное открытое письмо И. П. Павлова к Пьеру Жане «Чувства овладения (lessentimentsd'emprise) и ультрапарадоксальная фаза».

Значение подобных споров было благотворным, од­нако, не только в собственно научном отношении. Эти споры показали также, насколько важным является присущее обычно крупным ученым стремление к воз­можно более точному, глубокому пониманию позиции оппонента — к пониманию, нужному не только для согласия, но и, напротив, для того, чтобы эту позицию, коль скоро этого требует логика спора, аргументиро-ванно опровергать. И чем сложнее предмет спора, тем более необходимо для продуктивности последнего такое непредвзятое понимание.

26

Я очень старался поэтому писать как можно более ясно, хотя сами понятия, категории и психоанализа, и теории гипноза — еще далеко не сложившиеся окон­чательно, не уточненные, не отшлифованные — делают подобную цель порой весьма трудно достижимой.

И еще одной опасности я всячески старался из­бегать: заполнения словами, не несущими адекватной информации, пробелов нашего знания. Каждый из нас, вероятно, испытал, как соблазнительна возможность, которой поддаешься иногда совершенно безотчетно, маскировать свое незнание ссылками на то, что не имеет прямого отношения к обсуждаемой теме. Такая маскировка оборачивается, однако, позже одним из самых трудно преодолимых барьеров для углубления знаний.

Представления психоанализа и теории гипноза бесспорно сложны, а порой и противоречивы, запутаны. Но они касаются того, что в душевной жизни человека является одной из ее фундаментальных, коренных сторон. И поэтому все, что выясняется в результате анализа этих представлений, выступает как наше об­щее, подлинно общечеловеческое достояние. Не будем же скупиться на серьезные усилия, которые еще долго, вероятно, будут необходимы, чтобы этот анализ давал нам более точное и глубокое понимание нашей природы, наших возможностей и нашей роли в окружающем нас мире.

В заключение хотелось бы выразить глубокую бла­годарность издательству «Прогресс» и всем, кто прини­мал участие в издании настоящей книги на русском языке.

Автор

Нельзя переоценить значения гипноза в развитии психоанали­за. С точки зрения теоретиче­ской и терапевтической психо­анализ использует наследие, полученное им от теории и прак­тики гипноза.

Зигмунд Фрейд

Гипнотизм мертв... пока не вос­креснет.

Пьер Жане

ПРОЛОГ

28 декабря 1949 г. я, отстав в отношении профес­сиональной подготовки из-за войны, был еще начинаю­щим психиатром и только приступал к изучению психо­анализа. Центр психосоматической медицины при пси­хиатрической больнице в Вильжюиф открылся незадол­го до того. Мне представили больную. Она утверждала, что незамужняя и что ей 22 года, в то время как в действительности ей было 34 и она имела мужа и сына. Последние 12 лет жизни выпали из ее памяти. В ходе двух бесед мне удалось установить с пациенткой хороший контакт и вызвать у нее несколько отрывочных воспоминаний. Тем не менее случай оставался трудным. Я решил прибегнуть к гипнозу. Тринадцатью годами ранее в Вене мне довелось видеть применение этой техники одним из моих профессоров. Я предложил больной лечь, фиксировать взгляд на моих двух паль­цах и расслабиться. Она закрыла глаза и вскоре за­снула. Я задал ей вопрос о ее возрасте. Без малейших колебаний она ответила, что ей 34 года и что у нее есть сын. Затем я внушил ей, что после пробуждения она снова вспомнит последние двенадцать лет своей жизни. Так и случилось.

Я был очень удивлен и не вполне отдавал себе отчет в важности того, что произошло. Этот случай напомнил мне знаменитые опыты Жана Шарко. Однако в эти годы, то есть спустя 60 лет после опытов Шарко, слова «гипноз» и «истерия» звучали анахронизмом. Ученики Шарко, и в частности Ж. Бабинский, отвергли теорию своего учителя. Само слово «истерия» было заменено словом «питиат изм», которое сближало эту бо­лезнь с чем-то вроде симуляции. Это было время, когда

29

исследователи, стремясь доказать, что истерическая анестезия является следствием волевого акта, стоически переносили добровольные пытки. Последнее — перед длительным перерывом — сообщение на тему о гипнозе прозвучало на заседании Медико-психологического об­щества в 1889 г., и в нем говорилось об опасностях гип­ноза (его автором был д-р С. Львов, психиатр в Виль-жюиф, отец лауреата Нобелевской премии Андре Мише­ля Львова). И только в 1952 г. В. Гашкель, М. Монтассю и я сделали в этом же обществе доклад о наших на­блюдениях.

Развитие психоанализа реабилитировало истерию. Однако табу, лежавшее на гипнозе, напротив, еще усилилось, поскольку Фрейд перестал им заниматься. На другой день после описанного эпизода я, чувствуя себя виноватым в том, что использовал эту «дикую» технику, поведал о проделанном опыте своему психо­аналитику. Отпустил ли он мне мой грех? Об этом я так никогда и не узнал. Он продолжал пить чай и не промолвил ни слова. То, что произошло в ходе снятия амнезии, оставалось загадочным для меня. Что же имен­но действовало? Какие психофизиологические процессы произошли под влиянием моих действий и внезапно сделали податливой функцию памяти? И это произошло без осознания, без интерпретации переноса, без пере­работки, словом, в отсутствие всего, что я привык считать источником психотерапевтического действия. Концепции психоанализа, казалось мне, неспособны были разрешить эту тайну. Но, идеализируя «всезна­ние» своего психоаналитика, я оставался в убеждении, что он понимал сущность происшедшего, и я верил, что, когда в свою очередь стану психоаналитиком, я тоже все это пойму.

Прошли годы. Я был учеником, потом психоанали­тиком-стажером, я прилежно изучал труды Зигмунда Фрейда и его последователей — «первую топику», «вторую топику», эго-психологию, а позднее теории М. Клайн, Ж. Лакана и т. п. Постепенно я приоб­щился ко всем тонкостям психоаналитической клиники. Но я по-прежнему не находил ответа на поставленные вопросы.

Продолжая практиковать как психоаналитик, я на­чал от случая к случаю применять гипноз. Я знако-

зо

милея со всеми исследованиями .в этой области. Я пы­тался заинтересовать ими своих коллег-психоаналити­ков. Мои попытки не получили никакого отклика и, напротив, вызвали неодобрение. Мне вспоминается достопамятная встреча с представителем одного из психоаналитических обществ, который, сидя в своем кабинете на улице Вавен, предостерегал меня от дья­вольского искушения и опасного пути, на кото­рый я вступил. Я и сейчас со смехом вспоминаю об этой комической сцене, когда мой собеседник изображал опереточного инквизитора, а я играл роль Галилея, повторявшего, что Земля все-таки вертится.

Ободряющую поддержку я встретил у Раймона де Соссюра, одного из основателей Парижского общества психоаналитиков; он сам время от времени обращался к гипнозу и очень интересовался периодом, предшество­вавшим открытию психоанализа. Мы опубликовали сообща книгу «Рождение психоаналитика», где стара­лись показать, что гипноз был главным ядром, вокруг которого произошло открытие бессознательного и меж­личностной психотерапии. Гипноз, будучи явлением психобиологического характера, казался мне особенно плодотворным методом еще и потому, что я как психиатр занимался преимущественно психосоматической меди­циной. К сожалению, специалисты в области психосо-матики мало интересовались гипнозом.

В течение двадцати лет мои контакты с исследо­ваниями в области гипноза ограничивались главным образом иностранными источниками: американскими, советскими, западногерманскими, восточноевропейски­ми. Во Франции, за исключением нескольких мимо­летных встреч с психиатрами Страсбурга, я за долгое время имел только одного постоянного собеседника по обсуждению этой проблемы — анестезиолога д-ра Жана Ласснера. Около 1970 г. ко мне присоединились несколько специалистов в области экспериментальной психологии. Я создал лабораторию по изучению гип­ноза в рамках руководимого мной Центра психосо­матической медицины им. Ж. Дежерина. В дальнейшем к нам присоединились еще несколько психоаналитиков, что позволило начать диалог между экспериментатора­ми и клиницистами.

31

Несколько лет назад две из числа моих давних па­циенток, хорошо поддававшихся гипнозу, должны были подвергнуться хирургическому вмешательству, требо­вавшему общего наркоза. Я решил попытаться заменить химическую анестезию гипнотической. Операция в обо­их случаях прошла совершенно благополучно. Тогда я предложил этим же пациенткам другой эксперимент — провоцирование ожога методом гипнотического внуше­ния, и этот опыт также дал чрезвычайно интересные результаты.

Я решился на подобные опыты не без некоторых колебаний. До тех пор я практиковал гипноз в тиши (и уединении) врачебного кабинета и в такой форме, которая для меня самого, если не для моих коллег, сохраняла характер психоаналитических отношений с пациентом. Предстать же публично в операционной, отказаться от «чистого золота» психоанализа ради ба­нально-органической манипуляции было для моего пси­хоаналитического «сверх-я» дальнейшим углублением в ересь. В случае анестезии при хирургической операции я мог еще рассчитывать на терапевтическое алиби... Но использовать пациентов в чисто экспериментальных целях! Я хорошо знал обеих пациенток и был уверен в полной безвредности этих опытов (и не ошибся, как показало дальнейшее). Но я заранее предвидел него­дующие комментарии коллег.

И все же мое научное любопытство одержало верх. Мне казалось, что психоаналитик должен обладать достаточной свободой и гибкостью, чтобы противостоять самым различным межличностным ситуациям. Экспери­менты такого рода были, несомненно, обогащающими. Их значение было даже гораздо более важным: они стали отправной точкой подлинного осознания. Несмот­ря на некоторые вопросы, которые я сам себе задавал, как все психоаналитики, я тешил себя иллюзией, что нам доступны обширные знания о функционировании психики и о психологии отношений. Эту иллюзию поддерживал нескончаемый поток новых книг, статей, конгрессов, посвященных самым различным темам. Между тем я не мог не признать, что многое из того, что происходит у меня на глазах, остается для меня совершенно загадочным. Я вдруг вернулся к ре­альности. И заметил, что король голый. Наши знания

32

в действительности ничтожны по сравнению с тем, что нам неизвестно.

Осознание этого факта и привело меня к решению написать эту книгу. Мне показалось, что настало время подвести итог тому, что мы знаем и чего не знаем. Возможно, это лучшая услуга, которую мы можем оказать психоанализу и психотерапии вообще.

Гипноз располагается на пересечении многих облас­тей. Мы не ставили себе целью написать исчерпывающе полный ученый труд. Для этого потребовалось бы много­томное издание. Мы хотели представить читателю первый взгляд на совокупность вопросов, встающих сегодня в связи с гипнозом. Каждый может затем избрать для себя тот из них, который ему захочется изучить более глубоко.

Довиль, май 1979 г.

2 Зак.

1213

ВВЕДЕНИЕ

Ровно два века назад (в 1778 г.) венский врач Фр'анц Антон Месмер прибыл в Париж. Он быстро завоевал шумную известность, вызвав волнение и про­тест в научных кругах своего времени. Месмер утверж­дал, что между людьми существует связь посредством особой энергии — «магнетического флюида» и что с по­мощью этого флюида один человек может вызвать у другого значительные психические и соматические изменения. Этим объясняются, согласно Месмеру, такие явления, как одержимость духами, изгнание бесов, чудесные исцеления, которые раньше приписывались вмешательству божественных или колдовских сил и составляли область компетенции священников, чароде­ев или знахарей. Для Месмера (1971) флюид не таил в себе ничего сверхъестественного и был некой физи­ческой силой, которую можно объяснить законами при­роды, сделать объектом научного эксперимента и ис­пользовать в лечебных целях. Флюид представлялся Месмеру отражением в человеке закона всемирного тяготения. Отсюда и термин «животный магнетизм» в отличие от «минерального магнетизма», то есть маг­нетизма металлов и минералов.

В практическом отношении метод Месмера состоял в следующем: пациент подвергался ряду физических воздействий (пассов), провоцирующих «кризы», лечеб­ное действие которых заключалось в гармоничном IIперераспределении флюида. Месмер считал, что боль- || шинство болезней происходит от неравномерного рас- ; пределения флюида в организме.

Последователи Месмера заметили, что кризы явля­ются всего лишь эпифеноменом и что суть дела в ином:

34

когда пациент подвергается воздействию «магнетизма», с ним происходит ряд явлений, указывающих, что он находится в каком-то особом состоянии. Это состоя­ние характеризуется, в частности, особенно сильным подчинением пациента воле гипнотизирующего.

Теория животного магнетизма служила предметом долгих споров и в конце концов была вытеснена дру­гими гипотезами. Индуцируемое состояние называлось в разное время «магнетическим сном», «сомнамбулиз­мом», «гипнозом». Применяемая техника также меня­лась с течением времени. Мы не станем здесь подробно излагать ее эволюцию. Главное заключалось в том, что отношения между людьми, которыми прежде занима­лись только мораль и религия, стали после учения Месмера объектом внимания ученых. Были поставлены два вопроса, на которые до сих пор не получено окон­чательного ответа: какова природа гипнотического и, в более общем смысле, психотерапевтического воздей­ствия? Это воздействие осуществляется и в психоло­гическом плане, и в физиологическом. Какова же связь между этими двумя областями?

Теории Месмера сразу же натолкнулись на сильней­шую оппозицию научных кругов, и в частности врачей. Более ста лет велись ожесточенные споры, различные комиссии составляли доклады и проверяли друг друга, многие ученые — Пюисегюр (1785), Бр

Какие заболевания мы лечим
Как мы лечим
Медикаментозная терапия
Как помогают психологи и психотерапевты

Задать вопрос


Ваше имя:


Ваш вопрос:


Нажимая кнопку «Задать вопрос» вы даете согласие на обработку персональных данных в соответствии с политикой конфиденциальности

В реабилитационный Центр «Надежда» обращаются, потому что:


  1. Высокая эффективность лечения, основанная на профессионализме и комплексном подходе и доказательной медицине – достигаем улучшения состояния наших пациентов в 90% случаев!
  2. Стойкость достигнутых результатов - мы помогаем пациентам и членам их семей научиться самостоятельно справляться со своими проблемами
  3. У нас – уникальные психотерапевтические подходы, защищённые патентами РФ
  4. Точная доказательная диагностика
  5. Честное описание больному и его родственникам всех возможных подходов к оказанию помощи.
  6. Мы эффективны в даже тех случаях, когда другие не могут справиться. Наши пациенты выздоравливают даже после десятилетий болезни.
  7. Мы строго сохраняем врачебную тайну и не ставим на психиатрический учёт
  8. Мы стараемся сделать наши услуги доступными: средняя стоимость курса лечения у нас – около 30т. руб.
  9. Мы помогаем людям уже более 10 лет
  10. К нам легко добраться: мы расположены в центре города
  11. Мы стараемся принимать наших пациентов тогда, когда это им удобно. Время работы Центра – с 9 до 21 часов без выходных

Яндекс.Метрика Статьи Политика конфиденциальности
© Мадорский Владимир Викторович
Реабилитационный центр «Надежда», 2011г.

Внимание

Сделайте паузу с интевалом в одну минуту после чего продолжите тест.

Не старайтесь вспоминать свой первый выбор, потому что память здесь не проверяется. Главное - чтобы Вы выбирали сначала наиболее приятный цвет, затем - менее приятный и т. д.

После того, как Вы нажмете кнопку "Продолжить", Вы увидите 8 цветных прямоугольников. Посмотрите внимательно и решите, какой цвет Вам понравился больше других, более приятен именно в данный момент.

Старайтесь не "примерять" цвет к одежде, обоям на стене или автомашине, ощутите сам цвет как таковой. Не нужно также выбирать Ваш любимый цвет вообще. Отметьте наиболее приятный из предложенных Вам именно сейчас.

Щелкните курсором мыши на выбранном прямоугольнике - прямоугольник пропадет. Выберите наиболее приятный цвет из оставшихся - и так, пока не переберете все 8 цветов в порядке убывания предпочтения.

Продолжить
Выберете цвет который вам наиболее симпатичен